• Оглавление 
• Выдержки из предисловия
•  Именной указатель

ОГЛАВЛЕНИЕ

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ

История взаимоотношений Южной Руси и татаро-монголов в XIII в. с достаточной полнотой освещена в Галицко-Волынской летописи, что, казалось, исключает появление позднейшего исследовательского разномыслия относительно того, какими они были. Стоит только вчитаться в летописные свидетельства о трагедии на реке Калке, о разорении Переяслава, Чернигова, Киева, Владимира, Галича, о бесчинствах ханских наместников в продолжении целого столетия, как перед нами возникнет картина завоеванной и порабощенной страны. И, кажется, невозможно найти оправдания той страшной трагедии, в которую Южная Русь была ввергнута татаро-монгольскими завоевателями. Жертве совершенно неважно, осуществил палач свое злодеяние по собственной воле или, как утверждал Л.Н. Гумилев, согласно с «дыханием биосферы» и логикой событий мировой истории и политики. Да и разрушительные последствия Батыя, как ему казалось, сильно преувеличены.
Ниже мы еще вернемся к труднообъяснимой апологии Л.Н. Гумилевым татаро-монгольского завоевания Руси в целом и Южной, в частности. Здесь же следует сказать, что он был в этом и не оригинальным, и не первым. У него были в этом вопросе весьма именитые предшественники. Речь идет об украинских историках — М.А. Максимовиче, В.Б. Антоновиче, М.С. Грушевском, которые также утверждали, что неверное преставление о разорении Киева полчищами Батыя утвердилось только с конца XVI в., когда иностранные путешественники пытались связать увиденные ими руины киевских построек с картиной Батыевого разгрома Киева. М.С. Грушевский полагал, что Киев 1240 г. пострадал не больше, чем при домашних погромах в 1169 или 1202 гг. Понимая, что сказанное находится в явном противоречии, в частности, с сообщением Плано Карпини о полном запустении Киева, он назвал его сильно преувеличенным, основанным на каком-то недоразумении.
Позиция названных историков определялась, к сожалению, не свидетельствами источников, а рефлексией на концепцию М.П. Погодина — О.И. Соболевского, согласно которой Среднее Поднепровье сперва было заселено великороссами, которые во время татаро-монгольского нашествия переселились на северо-восток, а их место заняли малороссы, пришедшие из Карпат, Галичины и Волыни. Первым, кто аргументированно возразил против такого взгляда на историю Южной Руси времен татаро-монгольского завоевания, был М.А. Максимович, назвавший новое её заселение в это время «мнимым».
Позже, обстоятельное исследование этого вопроса предложил М. Владимирский-Буданов, показавший, что в литовско-польский период практически ни один топоним или гидроним, известный по древнерусским летописям, не был утрачен. Это является убедительным свидетельством того, что полной смены населения в Южной Руси не произошло ни в литовское, ни в польское время. Что касается переселенческих потоков с запада на восток, то они действительно имели место, но никак не повлияли на этнический состав населения. Новые поселенцы были не литовцы, мазовшане или малополяки, а, главным образом, те же русичи.
Разумеется, данная констатация не дает и малейших оснований хоть как-то обелять завоевателей или утверждать, как это делал М.С. Грушевский, что они не имели для Киева и Южной Руси разрушительных последствий. Под татарами, согласно ему, населению Южной Руси жилось легче, чем под своими князьями и боярами. Татарское завоевание будто бы способствовало возрождению старых общинных порядков. «Татарское завоевание, — писал историк, — частью выдвинуло, частью поддержало в Южной Руси чрезвычайно интересное явление; в то время как остальная Русь устами летописцев плачется на татарское иго, население украинских областей задумало воспользоваться им для того, чтобы освободиться от дружинного строя, от княжеской централизации и в непосредственной зависимости от татар восстановить первоначальный строй мелких автономных общин».
Для такого вывода совершенно нет никаких данных. Но даже если и согласиться с его корректностью, радоваться здесь нечему. Возвращение к старым общинным порядкам, к управлению «старцами» — это не достижение народа, а его трагедия. Потерять социально-стратифицированную структуру общества, а также его княжеско-боярское сословие — означает быть отброшенными в своем развитии на целую эпоху назад. Говорить об «автономных независимых общинах» в условиях татарского господства вообще нонсенс. Такое непонимание строя жизни под татарами можно было бы отнести на счет юношеского предубеждения М.С. Грушевского, если бы он не остался верен ему и в зрелом возрасте, когда писал свой труд «Исторiя Украiни-Руси». 
Новым в интерпретации истории Южной Руси предмонгольского и монгольского времени М.С. Грушевским стало то, что она для него уже и не совсем русская, но украинская. Он вводит новые термины и понятия, которых нет в летописных источниках: «украiнскi князi», «украiнськi справи», «Правобiчна Украiна», «украiнська люднiсть», «украiнсько-руськi землi», «Украiна-Русь» и др. Оказывается, что Всеволод Суздальский претендовал не на старейшинство среди русских князей, как это и записано в летописи, а на «роль сенioра украiнських князiв», а Роман Мстиславич, «порядкуючи украiнськi справи» с его (Всеволода - П.Т.) помощью сохранял «порядок, установлений на Украiнi». Большой татарский поход «на русьлi землi... не перервав дальшоi розюшеноi боротьби украiнських князiв».
Для академического историка и университетского профессора такая подмена аутентичных терминов и понятий совершенно немыслима. Но М.С. Грушевский во время работы во Львовском университете уже был поглощен идеей конструирования, отдельного от общерусского, украинского потока истории. И, что называется, явочным порядком, без ссылок на письменные источники, создавал его. Это отвечало австрийскому имперскому проекту превращения Подкарпатской Руси в Украину, а также части русинской интеллигенции, считавшей себя украинской. То, что это не отвечало исторической реальности, ни во времена М.С. Грушевского, ни в последующие, особенно никого не волновало. И не волнует до сих пор. <...>