Серия: Материалы и исследования
Система Orphus
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Поиск:       Искать

Расширенный поиск

Корзина пуста

Ю.М. Кублановский

Юрий Кублановский

Юрий Михайлович Кублановский родился в Рыбинске в 1947 году. В 1971 году окончил искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ. Работал экскурсоводом и музейным работником на Соловках, в Кирилло-Белозерском монастыре, в музее-усадьбе Мураново. Впервые напечатал стихи в сборниках «День поэзии» (М., 1970) и «Ленинские горы. Стихи поэтов МГУ» (М., 1977). Был одним из основателей и активных участников неформальной поэтической группы СМОГ  (расшифровывается как «Смелость, Мысль, Образ, Глубина»). Участвовал в неподцензурном альманахе «Метрополь» (1979), печатался в журналах «Вестник РХД», «Грани», «Континент», «Глагол» и других зарубежных изданиях, за что подвергался преследованиям со стороны КГБ.
В 1982 году был вынужден эмигрировать из СССР, жил в Париже. Стал членом редколлегии «Вестника РХД». В США вышла его книга стихов «Избранное», составленная Иосифом Бродским (Анн Арбор : Ардис, 1981). В эмиграции также выпустил книги стихов: «С последним солнцем» (Париж, 1983) с послесловием И.Бродского и «Оттиск» (Париж, 1985).
В 1990 году одним из первых вернулся в Россию. Много лет работает в журнале «Новый мир»: заведующий отделом публицистики (1995–2000), затем — отделом поэзии (с 2000). Печатал стихи и статьи о литературе в газетах «Литературные новости», «Литературная газета», в журналах «Огонек», «Новый мир», «Знамя», «Москва», «Волга» (Саратов), «День и ночь» (Красноярск). Произведения Юрия Кублановского переводились на английский, немецкий и французский языки.
Член Союза писателей России и Академии российской словесности. С 2010 года — член Патриаршего совета по культуре.
Лауреат премии Солженицына 2003 года и других литературных премий. В 2012 году присуждена премия Правительства РФ за сборник стихов «Перекличка».


КНИГИ

  • Избранное / Сост. Иосиф Бродский. — Анн Арбор: Ардис, 1981
  • С последним солнцем. — Paris: La Press Libre, 1983
  • Оттиск. — Paris: YMCA-Press, 1985
  • Затмение. — Paris: YMCA-Press, 1989
  • Возвращение. — М.: Библиотека «Огонек», 1990
  • Чужбинное. — М.: Московский рабочий, 1993
  • Памяти Петрограда. — СПб.: Пушкинский фонд, 1994
  • Число. — М.: Издательство Московского Клуба, 1994
  • Голос из хора. — М.: Третья волна, 1995
  • Заколдованный дом. — Paris — Москва: YMCA-Press — Русский путь, 1998
  • Дольше календаря. — М.: Русский путь, 2001
  • В световом году. — М.: Русский путь, 2003
  • Дольше календаря. — М.: Время, 2005
  • На обратном пути (серия «литературная премия Александра Солженицына»). — М.: Русский мiръ, 2006
  • Избранное. — М.: Эксмо, 2006
  • Перекличка. — М.: Время, 2010
  • Посвящается Волге. — Рыбинск: Медиарост, 2010
  • Изборник. — Иркутск: Издатель Сапронов, 2011
  • Чтение в непогоду. — М.: Русский путь, 2012
  • Неисправные времена. — М.: Вифсаида: Русский путь, 2015


ПУБЛИКАЦИИ НА НАШЕМ ПОРТАЛЕ


АУДИОЗАПИСИ

      • Читать
                  
                   Отчаянный холод в мёртвом заводе, пустые
                   стены и бушующий ветер, врывающийся
                   в разбитые стёкла окон. Жизнь замерла.
                   Доносятся тревожные крики чаек. И всем
                   существом ощущаю ничтожество человека,
                   его дел, его усилий.
                            Из последнего письма отца Павла
                            Флоренского с Соловков 4 июня 1937


        Волны падают — стена за стеной
        под полярной раскалённой луной.

        За вскипающею зыбью вдали
        близок край не ставшей отчей земли:

        соловецкий островной карантин,
        где Флоренский добывал желатин

        в сальном ватнике на рыбьем меху
        в продуваемом ветрами цеху.

        Там на визг срываться чайкам легко,
        ибо, каркая, берут высоко

        из-за пайки по-над массой морской
        искушающие крестной тоской.

        Всё ничтожество усилий и дел
        человеческих, включая расстрел,

        и отчаянные холод и мрак,
        пронизавшие завод и барак,

        хоть окрест, кажись, эон и иной,
        остаются посегодня со мной.

        Грех роптать, когда вдвойне повезло:
        ни застенка, ни войны. Только зло,

        причинённое в избытке отцу,
        больно хлещет и теперь по лицу.

        Преклонение, смятение, боль
        продолжая перемалывать в соль,

        в неуступчивой груди колотьба
        гонит в рай на дармовые хлеба.

        Распахну окно, за рамы держась,
        крикну: «Отче!» — и замру, торопясь

        сосчитать, как много канет в ответ
        световых непродолжительных лет.

        1999
      • Читать

                                    I

        Голубенек вереск лесной —
                                                   весной.
        На ветру у Китса шумит такой.
        Наподобье ягод темна капель.
        На холмах у Китса теперь апрель.

        С колокольни Китса видны зараз
        и хоромы лета, и зимний лаз,
        черепица осени, сад весны,
        и в любое время плоды вкусны.

        Да ему не снилось, как нам говеть!
        Есть когда подумать, где грог согреть.
        Да у нас потолще, поди, армяк,
        похитрей, поди, полевой хомяк.

        Китс бы с наших дровен слетел в сугроб,
        размозжил о притолоку нежный лоб:
        потому что, если у нас — зима,
        ничего другого уже нема.

                           II

        У Китса на чердаке
        треуголка ветхая на крюке
        и эолова арфа в густой паутине.

        …А у нас давно плывёт по реке
        гора старья на пречистой льдине.

        Наступила оттепель, наконец,
        мальцы по площади плот гоняют.
        Зачем ты жил на земле, певец?
        Здесь о тебе ничего не знают.

        Продмаг, знакомая полумгла,
        на голой полке блестит сивуха.
        Но отравила, не помогла —
        в сетчатке влажно, а в горле сухо.

        По склону с горки ползёт погост.
        Над ним бескрестный зубец руины.
        Земля дана человеку в рост:
        за ширью родины — даль чужбины.

        …Там у Китса варится крепкий грог.
        В знак его участия и приязни
        голубенек вереск и колок дрок
        на переплетеньях Оки и Клязьмы.

        1977

         
      • Читать

        Заменяли Всевышнего ересью,
        доказуемой с пеной у рта,
        Робеспьера с подвязанной челюстью
        на телеге везли, что шута,
        за два века полмира профукали,
        потеряли на севере ять,
        кое-как раскусили, расчухали,
        поправели, заелись опять…
        лишь в ночи, в чьи расщелины узкие
        над снегами запаяна сталь,
        тёплой водкою мальчики русские
        поминают мадам де Ламбаль.

        1983
      • Читать

                           А. Солженицыну

        Клеймённый сорок седьмым,
        и посейчас глотаю
        тот же взвихрённый дым,
        стелющийся по краю
        родины
                     и тылам,
        точно ещё под током
        и паутина там
        в красном углу убогом.

        Лакомо мандарин
        пах в января начале.
        Чайки с прибрежных льдин
        наперебой кричали:
        — Не оступись! — мальцу
        в валенках до коленок.
        А через улицу
        прямо от нас — застенок.

        Но ничего не знал
        я, оседлав салазки.
        Ветер в ушах свистал
        вместо отцовской ласки.
        А по путям вдали
        в зоны,
        лязгая, тихо шли
        тёмные эшелоны.

        Словно в мороз миры,
        видел я блеск пугливый
        ёлочной мишуры
        и засыпал счастливый.
        То-то теперь в моей
        памяти, сердце, жилах
        вымершие целей,
        чем костяки в могилах.

        1989

            • Читать

              Некогда в Ла-Рошели ветер, проснувшись рано,
              законопатил щели запахом океана.

              Лучше любой закуски, памятной в самом деле,
              тамошние моллюски; около цитадели

              что-то, казалось, сильно серебряное вначале
              чайки не поделили у буйков на причале.

              Слышался в их синклите визг сладострастный или —
              «Гадину раздавите!»*. Взяли и раздавили.

              Вот и стоит пустою церковь, светла, стерильна,
              перед грядущим сбоем мира, считай, бессильна.

              О глухомань Вандеи! Жирная ежевика!
              Как ни крупна малина — ей не равновелика.

              ...Крепкий старик мосластый жил через дом от нашей
              хижины дачной, часто виделись мы с папашей.

              Что-то в его оснастке, выправке — не отсюда:
              словно, страшась огласки, исподволь ищет чуда.

              Ярость ли стала кротче, кротость ли разъярилась,
              жизнь ли на просьбе «Отче...» как-то остановилась?

              Ёжик седой на тощем черепе загорелом;
              иль под одеждой мощи в русском исподнем белом?

              Нёс он лангуста в сетке крупного и гордился.
              Жаль, что перед отъездом только разговорился

              с ним, за столом покатым выпив вина, вестимо,
              сумрачным тем солдатом, врангелевцем из Крыма.

              1996

              *Наказ Вольтера.

      • Читать

                               1
        Жасминоносная ночь, короче,
        открытый космос с гудками, лаем.

        А что ему-то всех одиноче,
        так это даже не обсуждаем.

        Лишь соглашаясь на участь птичью,
        тем платим пени его величью.

        Как сталкер, выведший из промзоны
        двух неврастеников худощавых,

        я знаю жизненные законы
        в их соответствиях не слащавых —

        неукоснительного старенья
        и милосердного разуменья.

        …И в прежнем, можно сказать, эоне
        с четырёхпалым пеньком на троне,

        и ввечеру, когда дальний гром лишь
        и уцелел от потопа, помнишь? —

        соблазн и скрепа моей надежды
        весь шорох-ворох твоей одежды

        из грубоватого хлопка цвета
        поблёкших трав на излёте лета.

                                 2
        Неторопливый хронометр с боем
        над вечным, можно сказать, покоем.

        Без спешки принятое решенье
        не звать на помощь — когда крушенье.

        Ориентируясь на белёный
        маяк и привкус во рту солёный,

        за мысом с впалым его откосом
        мы станем чайкой и альбатросом.

        Друг друга криками повторяя,
        выравниваясь и опять ныряя —

        так каждый в Царствие Божье внидет.
        Вот что во сне, очевидно, видит

        раб, из которого вьют верёвки,
        иль сталкер после командировки.

        …И хоть финальной задумки кроме
        жизнь состоялась в своём объёме,

        отхлёбывая понемногу виски,
        я продолжаю свои записки —

        навстречу новому мезозою
        под галактической бирюзою.

                               3
        Товарняков заоконный скрежет.
        Прижавшись к наволочке несвежей,

        будто пацан беспризорный — к лону,
        он спит и видит родную зону.

        Когда напорист, когда опаслив,
        он был там разом и зол и счастлив,

        кричал, как чибис, и ждал ответа
        в сухой траве на излёте лета.

        Не отличая ответ от эха,
        он ждал отдачи, а не успеха

        и где-то там, где репей в бурьяне,
        и в станционном порой шалмане.

        …Спи, сталкер! что тебе нынче слава,
        она диагноз, а не забава.

        Чтобы какой-нибудь сноб с набобом
        шли за твоим, извиняюсь, гробом?

        В небытие уходить достойней
        здесь на отшибе, чем в центре с бойней,

        пока заря на сырой подушке
        одна и держит на красной мушке.

        Август 2005

              • Читать

                С землёй теперь не поспоришь —
                с тех самых десятилетий
                как лёг в неё первый кореш,
                а следом — другой и третий.
                Но она опустилась
                во вред соловью и пенке,
                да так, как поди не снилось
                какому-нибудь Лысенке.

                Выбрал бы жизнь другую:
                того, кто, проснувшись рано,
                лил себе ледяную
                на мозжечок из крана,
                или того, кто долго
                любил поваляться с книжкой,
                или того, кто чёлкой
                тряс, как последней фишкой.

                Но оборвались сроки,
                не доисполнясь даже,
                спортсменов и лежебоки.
                В новом эоне я же,
                траченный болью, солью,
                видя, как ты красива,
                начал смиряться с ролью
                частного детектива.

                Правда, ещё остались
                нетронутые глубины,
                куда мы уйти пытались
                и вынырнуть, выгнув спины.
                Да разве кому-то с нашим
                дыхательным аппаратом
                в лазоревой толще станешь
                товарищем или братом?

                Всё-таки только небу
                сегодня я доверяюсь,
                единому на потребу
                робеючи, приобщаюсь.
                Как будто после пробежки
                голову задираю

                и будущих странствий вешки
                заранее расставляю.

                Сентябрь 2011

Запись осуществлена в Доме русского зарубежья им. А.Солженицына на вечере Юрия Кублановского 23 ноября 2012 г.

Тексты стихотворений публикуются по изданию: «Чтение в непогоду. Избранное» (М.: Русский путь, 2012)


▲ Наверх